Юрий Поляков: «Кто плохо относятся к советской эпохе, не любит и Россию»

Юрий Поляков

Юрий Поляков

Фото: Иван МАКЕЕВ

Эту книжку в TikTok не пустят

— …Сов. Союз, Герой Соцтруда, ВОВ (участник Великой Отечественной войны)… Юрий, нам показалось, что название книги «Совдетство» — того же аббревиатурного странного устройства.

— Первоначально хотел назвать «Повесть о советском детстве». Но «Совдетство» как раз в традициях той эпохи лингвистических сокращений. В ту пору было модно все сокращать: соцсоревнование, райком (районный комитет)… А с другой стороны, в постсоветские годы появилось много сочинений о советском детстве. К нему относятся с каким-то пренебрежением, придумывая разную напраслину. Нынешние представления о его унифицированности, о стремлении заставить всех ходить строем сильно преувеличен.

— Неужели в вашем советском детстве все было вот так мирно, ласково? Как-то очень счастливо.

— Заканчивая новую книгу, я, как правило, даю ее своим друзьям, с разными взглядами и жизненным опытом.

— Например, внуку-выпускнику?

— Ему не до того. Он готовился сначала к ЕГЭ, потом к вступительным экзаменам. Но думаю, что внуки обязательно прочитают.

— Не боитесь критики с их стороны: дед, тебя в TikTok не напечатают?

— Это нормально, разные поколения воспринимают тексты по-разному.

В основном, я давал читать ровесникам, которые знают эпоху, просил поискать неточности. Интересно, что каждый прочитал то, что он хотел. Тот, кто хотел прочитать про счастливое детство, увидел именно это. А тот, кто хотел прочитать про несчастливое, говорил: слушай, как ты правильно написал, так и было: толкучка в «Детском мире», не достоишься ни до чего, везде дефицит…

Не по канонам соцреализма

— В книге просто изобилие деталей, характерных для быта того времени!

— Понимаете, объективно описать мир советского детства отчасти мешал канон соцреализма. Например, в литературе о детстве не принято было поднимать вопросы полового созревания. Все знали, что у мальчиков в 13-14 лет появляются какие-то интересы помимо пионерских слетов, но это уходило в подтекст.

— Зато была уличная академия.

— И она оставалась за кадром. Чуть-чуть тема приоткрыта в повести Леонида Пантелеева и Григория Белых «Республика ШКИД», и то, я думаю, очень сильно все подредактировано. А ведь беспризорники очень рано начинали половую жизнь. Когда их собирали во все эти коммуны, начинали с чего? С того, что откармливали, поскольку они все были шкетами, и лечили от венерических заболеваний, которыми они почти поголовно страдали (и мальчики, и девочки). Но был канон – об этом старались не писать.

Заводская общага? Совсем не «ужас-ужас»

— Вы смотрите на сегодня — глазами человека того времени. Но вы уже повзрослели, и на те же самые явления взгляд должен быть другой.

— Я не ставил задачу «поругать» или «похвалить», моя задача – максимально точно показать то время, советскую Москву, как все это видел и понимал 13-летний мальчик, перешедший из 6-го в 7-й класс. Конечно, до конца мне это не удалось — мурло автора, которому исполнилось 66 лет, совсем спрятать за спиной бедного ребенка невозможно.

— Получается, что ваш взгляд на наше советское прошлое не трагический, не страшный?

— А почему он должен быть страшным? Я мальчик из заводского общежития, из рабочей семьи.

— Из общаги, в которой жильцы 11 комнат стояли в очереди в туалет.

— Ну, да, стояли. В Москве была острая жилищная проблема, жили тесно..

— Но это же «ужас-ужас»!

— Что значит — ужас? Это реальность тех лет, и были люди, которые гораздо хуже жили. И что? А три крестьянские поколения в одном пятистенке, куда еще пускали зимой скотину, чтобы она не замерзла в хлеву, это, что ли, идеал жизни? Да, мы теснились в заводских общежитиях, поскольку Москва не успевала за ростом населения. У советской власти волшебной палочки не было, чтобы сказать: «Мне нужно 3 миллиона москвичей, которые сюда приехали из-за индустриализации, расселить в комфортабельные квартиры, как у Абрамовича».

Нет, все достигалось каждодневным трудом. На моих глазах Москва общежитий и коммуналок постепенно превращалась в Москву хрущевок, потом в Москву новостроек – Крылатское, Орехово-Борисово, Чертаново. В моем родном Балакиревском переулке, когда я был мальчиком, была одна-единственная личная «Победа». Это была такая редкость, что я до сих пор помню фамилию хозяина этой машины — Фомин. Потом, когда я работал учителем в своей 348-й школе, машин стало несколько, в 1986-м я уже не мог припарковать там мой «Жигуль».

«Без обид. Я в той стране родился»

— То есть обид на ваше советское детство, на советскую действительность нет?

— А какие у меня могут быть обиды? Я же не голодал, меня в десять лет уголь рубить не посылали…

— А у некоторых есть, на всю жизнь остались.

— Как правило, эти обиды копятся у тех, кто считает, что он вообще родился не в той стране. Тут важна установка. Если объективно смотреть — да, мне повезло, я не попал на голодные годы, послевоенный разгул бандитизма. Я не попал в годы репрессий.

Когда новые штаны — дурной тон

— У Полякова получилась не только ностальгическая книга. Это протест против нынешнего положения детей. Против чего протест, против хорошей одежды? Против нынешнего имущественного расслоения?

— Действительно, в нашей ребяческой субкультуре тогда считалось неприличным выходить на двор играть в «казаки-разбойники», «в Чапаева» в новой одежде. Это считалось дурным тоном. Ты будешь валяться, кувыркаться, прятаться в щелях. Поэтому надо надевать потрепанные вещи. Когда мой внук выходит в новых джинсах копать землю, мне хочется его выпороть… Но нельзя.

— А сейчас не тот гаджет вынес ребенок, не столь навороченный айфон…

— Ну да. Скажут: «Ты чего совсем лох?»

Не протест, а тест на «свой-чужой»

— А, может быть, это — тест? Тест на распознавание: свой – чужой. По тому, как мы относимся к советскому детству определяется, в какие окопы мы, в конце концов, в нынешней жизни и заходим.

— В известной степени – да. Я заметил, что люди, которые плохо относятся к советской эпохе в целом и к советскому детству в частности, они плохо относятся к России вообще. И к путинской России тоже. Хотя сами могут быть весьма обеспеченными, занимать высокие посты, в том числе и в администрации президента. Это все взаимосвязано. Плохое отношение к советской эпохе связано с убеждением, что «мне не повезло родиться в России».

Я заметил, что у моих родственников, в основном людей от станка и земли, было стойкое чувство оптимизма. Ну да, тяжело. А что делать, если вся страна так живет, почему мы-то должны жить лучше других? Мы работаем, получаем зарплату, не голодаем, вот обещали даже, что за облигации деньги вернут. И вернули, что самое смешное. А вот с ваучерами обманули.

— Если, например, входишь в соцсети и начинаешь обсуждать какую-то тему, непременно появляются люди, которые пишут: «Путин во всем виноват» или «власть во всем виновата».

— Скажем, у мамы и отца было противоположное отношение к власти. Если мама искренне верила во все устремления власти, у отца, наоборот, я замечал сверхкритическое и подозрительное отношение к начальству. Но в Сталина и он верил истово. Я, маленький, внимательно слушал их споры.

— А как правильно относиться к власти?

— Я думаю, к власти надо относиться, как к армейскому старшине; подчиняться надо, но любить не обязательно…

Антисоветизм перестанет быть трендом

— Все поляковские книги предвосхищают будущее. А в этом произведении что вы хотели предвосхитить?

— Ничего. Я хотел восстановить утраченное время, литература дает такую уникальную возможность. Думаю, в этой вещи я проинтуичил, что очень скоро антисоветизм перестанет, наконец, быть нашей идеологией по умолчанию. Произойдет переоценка советского времени в позитивную сторону. И в том числе, советского детства.

— Всегда в революции сразу выплескивают воду вместе с ребенком. А есть, наверное, что-то, что можно сразу — не через 30-40 лет — взять на вооружение?

— Мы и стали брать. Например, первые 10-15 лет после Октябрьской революции торжествовала так называемая историческая школа Покровского, детей учили тому, что до революции вообще ничего не было хорошего. А потом в начале 30-х, когда стало ясно, что не избежать новой большой войны, поняли: а кто же будет защищать страну без великого прошлого? И не стало школы Покровского, зато сразу вспомнили наших великих предков. И, действительно, выступившее на защиту Родины в 41-м году отличались феноменальным патриотизмом и готовностью к самопожертвованию. И сейчас у нас происходит примерно то же самое, но только с большим опозданием. Вот в последнем послании наш президент озаботился учебниками истории. Случайно ли?

— Но это не первый раз. И ранее были заявления…

— А началось все в 2004 году с полосной статьи в «Литературной газете», которую тогда я редактировал. Это было первое выступление в прессе на больную тему – о соросовском курсе отечественной истории в школе. Поднялся гвалт. Но постепенно идея стала овладевать массами, потом появились публикации в других изданиях, в том числе, в уважаемой «Комсомольской правде». И вот, наконец, Кремль спохватился…

«Соросята» еще рулят

— Мы в предвоенное время сейчас живем?

— Я считаю, да. Если американцы открыто говорят о готовности к конфликту и даже частичному использованию ядерного оружия, что еще нужно?

— Мало ли, что они там говорят… Обещать – не значит жениться.

— Гитлер обещал всех евреев уничтожить. Кто же в этом верил? Он же не псих! Спохватились, когда уже половина еврейского населения Европы было уничтожено. Мы хотим повторения? Чего-то подобного?

— Нет, не хотим. То есть, переучивать надо уже более активно?

— Самое печальное, что воспитано два поколения учителей истории с соросовским взглядом на наше прошлое: советское, значит, там ничего хорошего быть не могло. Монархизм, значит, мракобесие. Этот подход, к сожалению, въелся в мозги значительной части преподавателей.

— Поляков пытается это вытравить?

— Одному человеку это не под силу. Это под силу только государству, которое примет серьезную программу оздоровления нашей исторической науки, нашего курса истории.

Повзрослеют- поумнеют?

— Тут еще надо, чтобы общество это поддержало.

— Общество у нас патриотично настроено, достаточно посмотреть на «Бессмертный полк». Но, к сожалению, школьные и вузовские программы, книгоиздательские планы, у нас формируют не большинство, а очень узкий слой с подзападным мировоззрением. К сожалению, эта разрушительная идеология отчасти стала элементом нашей государственной идеологии.

— Вот эти вот уличные протесты, которые провели Навальный со своими соратниками, где было много молодежи, это следствие такого образования?

— Отчасти следствие.

— А чего вы боитесь? Повзрослеют – поумнеют.

— Энергия молодого поколения всегда избыточна, она может быть направлена на созидание, а может на разрушение. И когда ее удается направить на разрушение того, что существует, это понимают уже только потом, задним умом.

— А чтобы люди захотели защищать, надо это впитать с молоком матери?

— Не обязательно с молоком матери. Можно со словами учителя. Я считаю, что в сегодняшней России есть очень много того, что следует защищать и что, действительно, является колоссальными достижениями. Но мировоззрение молодежи формируется так, что недостатки они видят, а достижения – нет.

Зачем нам строить свои самолеты, когда есть «Боинг»

— Почему так получается? Почему очень юные часто говорят: мы даже стиральную машинку создать не можем!

— Они не знают, что очень многие современные технотронные идеи были у нас рождены.

— Да ведь даже аргумент, что мы швейную машинку, в конце концов, если что, изобретем, пусть они попробуют изобрести ракетный двигатель, юные воспринимают с определенным скепсисом.

— Подлость заключается в том, что те же самые взрослые дяди, которые стоят за этим самоуничижительным взглядом на нашу страну, еще двадцать лет назад говорили: «А зачем нам изобретать свои стиральные машины? Мы лучше их у «Сименса» купим. Зачем нам свой автомобиль? Мы у «Фольксвагена» возьмем!» И те же самые дяди теперь сокрушаются; у нас ничего нет! У нас были аналоги абсолютно всего, что делалось на Западе.

— Но похуже.

— Что-то хуже, что-то лучше, но вы даже это поломали! Вы же сами сказали: «Зачем нам строить свои самолеты, когда есть «Боинг»?» А теперь вы молодежи нашептываете: «Вот видите, у нас даже самолетов своих нет. Что же это за цивилизация такая?» Такая вот многоходовка, которая может закончиться очень печально.

О писательских противоречиях

— Если бы вы писали автобиографическую книгу про нынешнее время, скажем, «Моя зрелость», как бы вы современность описали? Грустно? Весело? Трагично?

— Зрелость описана во многих моих книжках.

— Но там лирический герой, там не о себе.

— В «Совдетстве» тоже не совсем я, я чуть-чуть отстранился. И своему герою дал фамилию Полуяков. Как бы «полу я». Так устроены писательский мозг, от частного и конкретного тянет на обобщения.

— А если бы это было полное «я»?

— Тогда это была бы не литература. А в жизни есть и светлое: и темное…

— Вот в вашей личной жизни чего больше? Баланс какой?

— Все зависит от цели. Если ты хочешь ненавидеть – любой повод подойдет. Если хочешь реально разобраться в том, что хорошо, а что плохо, всегда найдешь больше хорошего.

— И при этом вы даете публицистику за публицистикой с такой очень жесткой критикой современности.

— Правильно. Но я же критикую для того, чтобы лучше стало!

* * *

— Практический вопрос: когда книга выйдет?

— «Совдетство» выйдет, думаю, в середине сентября в издательстве АСТ. И представлять я ее буду на Московской международной книжной ярмарке, которая в этом году состоится позже, чем обычно – в 20-х числах сентября.

Жертва бормашины (отрывок из романа Юрия Полякова «Совдетство»)

…О, сколько всего хорошего можно сделать, когда сидишь за одной партой с приятной девочкой. Например, вручить соседке заранее остро очиненный карандаш взамен сломавшегося, вынуть новенькую перочистку, если в тетради вместо волосяных линий появились каракули. А когда посажена клякса, можно достать из портфеля запасную тетрадь, отогнуть скрепки и ловко вставить вместо испорченного листа чистый. И не надо никаких «спасибо»! Достаточно благодарного взгляда зеленых, как шарики с «Казанки», глаз!

Но счастье длилось недолго. У Шуры на очередном медосмотре нашли какое-то затемнение в легких и отправили в лесную школу. Накануне ее отъезда я даже всплакнул перед сном под одеялом. Мы переписывались, я подробно сообщал ей классные новости: контрольную по русскому все написали на двойки и тройки, кроме Дины Гопоненко, Калгашников упал с забора во время перемены и разбил голову, Галушкина накрасила губы и была изгнана Мариной Владимировной из класса с криком «Ты еще ресницы себе приклей, фея из бара!»… Еще я посылал Шуре переводные картинки с разными пернатыми, вкладывал их в конверты, а в письме просил Шуру угадать, что это за птичка. Пару раз она ответила неправильно, а потом сообщила: птицы в лесной школе ей уже без того осточертели и присылать переводные картинки больше не надо. Позже я узнал, что она переписывается не только с девочками, но еще, оказывается, и с Вовкой Соловьевым, редким выпендрежником, у него даже пионерский галстук не такой, как у всех, а из индийского шелка, с вышитыми инициалами «ВС», чтобы во время физкультуры никто не подменил. Мне снова не удалось сдержать слезы — от огорчения и обиды, хотя, казалось бы, мало ли кто с кем переписывается! Месяц я не отвечал на Шурины послания, мучился, выдерживал характер, страдал перед сном. Именно тогда я придумал Казаковой обидное прозвище «Коза» и даже пару раз употребил в разговоре с одноклассниками, показывая всем, что совершенно равнодушен к Шуре, уехавшей в «лесную школу».

—Что с тобой? — насторожилась Лида, обратив внимание на мой грустный вид. — Опять зуб?

—Угу… — ответил я, хотя зуб всего-навсего ныл.

—Пошли!

—Куда?

—К врачу.

—Потом.

—Потом будет флюс.

Вид страшной бормашины, похожей на огромного комара-долгоножку, залетавшего летом к нам в спальный корпус, затмил Шурино вероломство. Особенный ужас у меня вызвала лохматая веревка, приводящая в движение сверло. Посредине, видимо, в месте разрыва, она была завязана бантиком, как шнурки ботинка.

—Рот пошире! — приказал врач Зильберфельд (Лида очень хотела, чтобы я попал именно к нему). — Ого, это уже не дупло, а целая пещера!

—Может, все-таки с заморозкой? — засомневалась моя сердобольная мать.

—Будущий защитник Отечества должен терпеть! — строго ответил врач. — Сейчас будет чуть-чуть больно!

Знаем мы это обманное докторское «чуть-чуть»! Он нажал педаль, раздался стрекот мотора, узел на веревке заметался вверх-вниз со страшной скоростью — и жуткая, нечеловеческая боль пронзила все тело — от макушки до пяток, словно в мою голову с размаху вбили гвоздь, прошедший насквозь.

—Герой! В разведку пойдешь! — похвалил Зильберфельд. — Еще чуть-чуть — и будем пломбировать… Ирочка, готовьте амальгаму!

И бесконечная пытка продолжилась…

—Ну вот, как новенький! — улыбнулся врач. — Два часа не есть. Могу выдать справку, что ты — настоящий мужчина!

В результате всех этих мучений я тяжело обиделся на Казакову, ведь если бы не ее шуры-муры с Соловьевым, я бы ни за что не пожаловался на зуб и не попал бы в волосатые руки мучителя Зильберфельда. Месяц я не писал ей ни строчки. Наконец, от нее пришел конверт с открыткой. Она поздравляла меня с Днем Победы, а в конце высказывала предположения, что птичка на последней переводной картинке — сойка. Я в ответном письме радостно подтвердил, хотя на самом деле это был зимородок…

Источник

Leave a Reply